Книга девочка без имени

У нас вы можете скачать книгу книга девочка без имени в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Ответом служат сами же рассказы ленинградцев. В них — в тексте, в интонации — звучит: Уже с года, со дня снятия блокады, когда выставку обороны Ленинграда стали переделывать в Музей обороны, начался, по сути, правдивый, впечатляющий рассказ о героизме девятисот дней. Один из создателей музея, Василий Пантелеймонович Ковалев, наизусть помнит все экспонаты, он рассказывает так, словно ведет нас из зала в зал: Был там и дневник Тани Савичевой, тот самый, который выставлен ныне в центре мемориала Пискаревского кладбища.

Записки девочки она погибла в году в эвакуации стали одним из грозных обвинений фашизму, одним из символов блокады. Дневник имеет свою историю. Зал, в котором она была, отличался особенным оформлением: За этой витриной стояли весы и на весах лежало граммов хлеба, а напротив была витрина, в которой был сосредоточен материал по пайкам, которые выдавались ленинградцам.

Посреди музея стояла витрина из старого музея Ленинграда, с одной стороны лежал дневник Тани Савичевой, синим карандашом написанный, с другой стороны лежали ордена погибших в блокаду, в том числе лежали документы погибшего молодого человека. А перед этим залом был зал снайперский. Я помню, как стояла леди Черчилль у этого экспоната — дневника Савичевой, стояла около витрины, и на глазах были слезы, когда ей перевели содержание.

Стоял у этой книжки Эйзенхауэр. Он был в музее вместе с Жуковым. Буденный долго стоял, Калинин. Кстати, дом, в котором когда-то жил Калинин, был как раз напротив музея, в том же Соляном переулке. Что отобрать и как выстроить? Без такой, без авторской, работы материал сам себя похоронит; кто и когда это прочтет?

А с другой стороны, главными авторами все-таки должны оставаться блокадники. Они рассказывали — мы записывали. Они передали нам свои дневники, свои записки-воспоминания.

Теперь это и нашей памяти боль и богатство. Читателю конечно же нужны, интересны прежде всего те, кто сам все это пережил, люди-свидетели, люди-документы. Мы это сознавали, да и поневоле немеешь перед их правдой и судьбой. Свою авторскую задачу и роль мы видели в том, чтобы дать ленинградцам возможность встретиться друг с другом на страницах нашей работы, в главах блокадной книги. У этих сотен столь разных людей судьба одна — ленинградская, блокадная.

Есть факты явно невыносимые, есть истории легендарные, которые и не проверить… Мы опускаем сотни страниц того, что так старательно искали, записывали, расшифровывали, если эти страницы не выдерживают соседства других страниц, рассказов, судеб. Надо было оставить самое значительное и самое обыденное. Литература и хорошая уже была.

Всему свое время и место. У литературы свои преимущества и возможности. Но и своя ограниченность, если имеешь дело с таким событием и такими страданиями. Поэтому мы просим принять неправильности и повороты живого рассказа. Люди не только голодали, не только умирали, не только преодолевали страдания — они еще и действовали. Они работали, они помогали воевать, они спасали, обслуживали других, кто-то снабжал ленинградцев топливом, кто-то собирал детей, организовывал больницы, стационары, обеспечивал работу заводов, фабрик.

В сущности, это было в каждом рассказе — голод, холод, обстрелы, лишения, смерти и, следовательно, душевные проблемы, порождаемые страданиями, и тут же активность людей, то, что они делали, как боролись, несмотря ни на что. Три эти стороны жизни появлялись в любом рассказе. Конечно, в каждом рассказе, в каждой судьбе три эти части не расчленены.

Разъединять цельное повествование трудно. Потому что каждый рассказ был рассказом не о каком-то случае. В блокаду люди жили, поэтому и рассказывали они о всей жизни, где сплетались воедино и предвоенные годы, и семья, и послевоенная судьба, там были и фронт, и эвакуация, и нынешняя жизнь. Из этого цельного, связанного чувством и настроением изложения приходилось брать, выдирать один какой-то эпизод, а то всего лишь фразу, мысль, то есть разрывать неразрывное. Приходилось исключать в рассказах фронт, хотя город был неотделим от него.

Было обидно обходить бойцов Ленинградского фронта, которые несли тяготы голода, не имели сил прорвать блокаду, освободить город, но в то же время не пустили фашистов в город, не позволили им снять войска из-под Ленинграда для других фронтов.

Не только враг держал город в блокаде, но и голодные, малочисленные армии Ленинградского фронта лютой хваткой держали гитлеровские армии у стен Ленинграда. Один за другим — ударами Синявинской операции и на Московской Дубровке — срывались немецкие планы захвата города Ленина. Блокадная книга составлена из записей, рассказов нескольких сотен человек.

Мы не могли упомянуть всех, кого записали, не могли использовать всего собранного материала. Но все равно так или иначе они присутствуют в этой книге, в этом отборе. С этого приходится начинать. Надо прежде всего представить всю меру лишений, утрат, мучений, пережитых ленинградцами, только тогда можно оценить высоту и силу их подвига. Две женщины идут по улице, с ними девочка лет пяти — она на ходу пытается поиграть, попрыгать….

Эту фотографию мы потом увидели в музее Ленинграда, в музее Пискаревского кладбища, в книгах и альбомах, посвященных блокаде. Ее перепечатывают в журналах в памятные даты вместе с фотографиями занесенных снегом троллейбусов, саночек с мертвецами…. А у прыгающей девочки не ножки — спички, и только колени уродливо раздались….

Мы всматривались заново в эту фотографию, сидя в квартире Вероники Александровны Опаховой. Скоро пришла и ее дочь, Лора Михайловна, такая же невысокая, как мать, такая же приветливая, но более сдержанная, с какой-то неуходящей грустью в глазах.

На столе перед нами лежал семейный альбом. Женщины, что сидели перед нами, никак не связывались в воображении, не соединялись с теми, что на фотографии.

Эту женщину, Веронику Александровну, многие, возможно, даже видели, приходя на Мойку в Академическую капеллу. Кажется, что она вам лично благодарна за то, что пришли. Может быть, еще и потому, что вы, не зная того, пришли послушать и ее дочь Лору Михайловну, которая поет в хоре. А живут они тут же, на Мойке, в двух шагах от места работы. В их непросторной квартире мы долго рассматривали знаменитую фотографию. От нее и начался рассказ сначала матери, затем и дочери. Вы не видели голодных детей, а у меня их было трое.

Старшей, Лоре, было тринадцать лет, и она лежала в голодном параличе, дистрофия была жуткая. Как видите по фотографии, это не тринадцатилетняя девочка, скорее старуха. А когда нас потом эвакуировали вместе с моими детьми в Сибирь, там решили, что приехали две сестры — настолько она была страшна, стара и вообще ужасна. Это были не ноги, а косточки, обтянутые кожей. Я иногда и сейчас еще смотрю на свои ноги: Это под кожей, видимо, остатки цинготной болезни. Цинга у нас у всех была жуткая, потому что сами понимаете, что сто двадцать пять граммов хлеба, которые мы имели в декабре месяце, это был не хлеб.

Если бы вы видели этот кусок хлеба! В музее он уже высох и лежит как что-то нарочно сделанное. А вот тогда его брали в руку, с него текла вода, и он был как глина. И вот такой хлеб — детям… У меня, правда, дети не были приучены просить, но ведь глаза-то просили. Просто, знаете, это не передать… Гостиный двор горел больше недели, и его залить было нечем, потому что водопровод был испорчен, воды не было, людей здоровых не было, рук не было, у людей уже просто не было сил.

И все-таки из конца в конец брели люди, что-то такое делали, работали. Я не работала, потому что, когда я хотела идти работать, меня не взяли, поскольку у меня был маленький ребенок.

И меня постарались при первой возможности вывезти из Ленинграда: Не знали, что все пойдет так хорошо, начнется прорыв и пойдут наши войска, пойдет все очень хорошо. Нас вывезли в июле месяце сорок второго года.

Как видите, она пытается прыгнуть, хотя ее колено вот такое было: Солнышко греет, она с мамой идет, мама обещает: А дома она, бывало, садилась на стул, держала в руках кошелек такой, рвала бумажки — это было ее постоянное занятие — и ждала обеда. Животик у нее был, как у всех детей тогда, опухший и отекший. Потом, когда мы покушаем, она снова садится на свой стул, берет эти бумажечки и снова рвет, наполняет кошелек.

Она занималась уничтожением мелких бумажоночек. Сейчас она взрослый человек, у нее двое детей. Она родилась в тридцать седьмом году. У меня муж был военный. Жили мы тогда в военном городке. В то время вернулись очень многие наши военные, которые были в Испании. Мужу понравилось это испанское имя, и он дал его дочке. Он был человеком мирной профессии. Он музыкант, был гражданским дирижером любительских оркестров. Потом ушел на военную службу и стал военным дирижером.

Был обучен и как медик. А среднюю дочь Бертой зовут, она тоже жива. Все они у меня живы, вся тройка. Я была в санитарной бригаде у нас в доме.

Но когда врач узнал, что у меня трое детей, меня освободили. А так я ходила заниматься на медицинские курсы, ну, первая помощь: Тогда все ленинградцы занимались этим. Сейчас наш дом — Мойка, двадцать, квартира семнадцать. Дочь моя работает уже двадцать лет здесь, в Капелле. У нас на Гражданской была двадцатиметровая комната и такая семья — вот дочери и дали эту квартиру.

У нас маршрут был такой: Я их водила, чтобы отвлечь от мысли, что надо кушать. Лора только что поднялась. Врач сказал, что ее надо больше тренировать в ходьбе: Видите — она идет с палочкой. И врач говорил, что пусть она как можно больше ходит. Так что мы делали очень большие круги. Даже иногда заходили в кино, смотрели, чтобы отвлечь как-то мысли от еды. Сеанс прервали, зал затемнили, и мы немножко посидели там.

Зимой, конечно, было труднее, потому что, сами понимаете, воды не было, водопровод нарушен. Значит, люди шли с чайниками, кастрюльками, с санками — кто как мог. И вот в этих люках были люки открыты с чистой водой брали воду. А потом у нас в доме дали воду в прачечную, и мы в эту прачечную ходили цепочкой, потому что там лежали груды мертвых, которых увозили машины.

Подбирали по улице мертвых, складывали в прачечной потом машина приезжала и забирала. И там же вода была, в прачечной.

Так что мы шли рука за руку. Кто боялся, тот не смотрел в ту сторону. Первый несет лучину, как в деревне, и последний несет лучину, а остальные все идут и держат в руках кто чайник, кто кувшинчик.

Надо же помыться, надо же попить, надо и приготовить. Если я вот могла взять кого-либо из ребят, давала чайник или кувшин, чтобы шли вместе. Здесь была открыта масса магазинчиков с канцелярскими принадлежностями, с книжками.

Увозили в июле у меня где-то даже эваколисток есть. Меня тогда в военкомат пригласили как жену военнослужащего, потому что у меня в мае прекратилась выплата по аттестату. Тут я начала жить на то пособие небольшое, что мне военкомат давал на детей, поскольку их было трое. Как вы тут идете с матерью, с сестренкой? Как вы помните свои двенадцать-тринадцать лет?

А второе, когда ни руки, ни ноги не действуют и не знаешь, будешь ли ты жить и действовать вообще. Врач приходила каждый день и смотрела, но я понимала, что она только проверяла, жива я или не жива. Она выписала шроты, ну, жмых, выжимки, которые были у нас в детской больнице, шротовое молоко. Но это все было, конечно, несъедобное. У нее было две таких больных, как я, то есть я и еще одна девочка.

Вроде того, что и со мной должно повториться. И когда на другой день она пришла и увидела, что я жива, она даже удивилась. А потом я встретила эту врачиху. Это после войны, наверно, в пятьдесят третьем году было. Мы шли, у меня ребенок уже был, маленький. Как ваша семья, муж? Она онемела, она не знала, что сказать. То есть это вообще чудо из чудес получилось. И очень хотелось жить. Вы даже не представляете! Я даже удивляюсь, что у ребят моего возраста была такая большая сила воли.

Я помню, у нее такое состояние было, что она сидела и стригла бумагу. У нее мозоли на руках были от этого. Это, конечно, такое психическое состояние было у ребенка. Ей есть все время хотелось, понимаете? Когда ребенок есть хочет, он просит. А она не просила, потому что понимала, что взять неоткуда.

Она сидела и стригла и рвала бумажки, то есть даже могла сойти с ума. Позже мы встречали похожее и в других рассказах о блокадных голодающих детях. Мальчики и девочки рвали, стригли бумажки, сидели, покачиваясь из стороны в сторону, что-то ковыряли непрерывно, методично, стараясь как-то заглушить сводящее с ума чувство голода. Она пошла первый раз в булочную сама.

Пришла и сказала, что у нее ножка слабая, ватная какая-то. Потом пошла со мной дрова пилить, потому что врач говорила, что тепло — это первое дело, кроме еды, нужно еще и тепло. И вот когда мы пошли с ней пилить дрова, она свалилась окончательно. Наверх ее уже пришлось нести. Она лежала с декабря до мая. Я не могу сказать время точно, конечно, но в начале мая она начала вставать.

И врач, которая ходила к нам, говорила, что обязательно делайте прогулки побольше, чтобы укрепиться, потому что был период такой в декабре — январе, когда мы все легли, не было уже сил ни бороться, ни желания встать, ни желания что-либо делать.

Двери в квартире были открыты настежь, входил кто хотел. И вот как-то раз пришла врач, я лежала, и все лежали, потому что мы уже потеряли всякие ощущения от такой жизни. Врач на меня так накричала, сказала, что по квартире мы должны ходить. Ух как она меня ругала! Это все-таки был хороший очень доктор.

Она ходила к нам изо дня в день, хотя и не надеялась, что мы выживем. В последнее время она мне говорила: Это потому, что в то время бывало, когда люди умирали, оставшиеся пользовались их карточками. Ну, и всегда удивлялись, что она вот лежит, но живет. У нее было желание что-то иногда делать, что-то почитать, что-то пошить одной рукой, как-то приспособиться.

И вот потом я об этом говорила , когда наступила весна, пригрело солнышко, мы пошли гулять. Ноги очень болели — после лежания долгого и после цинги. Мы вышли, и я думала недалеко с ней идти.

Пусть она и весила всего ничего, но и я весила в то время сорок два килограмма. Вы сами понимаете, что это тоже уже вес одних костей. Мне было трудно поднимать ее. И соседки сказали, слава богу, мол, зиму вы пережили благодаря тому, что старшая девочка умерла, а вы пользовались ее карточкой. Тут Лора заплакала и сказала: Не будем слушать этих старух! Не узнали… Мы начали делать прогулки. Сначала прогулки были не очень большие, а потом больше и больше.

Как раз во время прогулки, видимо, я и натолкнулась на этого товарища, на фотографа. Даже не я увидела. Я была у своей приятельницы, мы с ней очень давно дружим. И она тоже прожила с ребятами долго здесь, в Ленинграде, и тоже эвакуировалась уже летом.

Ее сын был в Музее обороны. А мальчишки, знаете, бегали туда, там были сбитые самолеты, немецкие каски, оружие и так далее. Он прибежал и говорит: А я вас видел! Но поскольку она сама уехала, пришлось идти туда Лоре. Вот когда Лора пришла и попросила, чтобы ей выдали эту фотографию, и когда она ее увидела, с ней стало плохо. Вы сами понимаете — увидеть себя в таком состоянии! И вспомнить все это! Снова за какой-то короткий момент пережить весь этот страх и ужас!

Мужчина к ней подошел, какой-то тамошний сотрудник, и говорит: В этот год — сорок первый и сорок второй — погибла такая масса народу. А женщина, которая выдавала фотографии, говорит ему: Вот так мы получили эту фотографию. И я храню ее у себя. Вот что стоит за одним снимком. Для безвестного военного фотографа-корреспондента он означал надежду, пробуждение к жизни. Для нас, сегодняшних, он — взгляд издали в ту страшную и легендарную блокадную реальность.

Для семьи Опаховых, матери и дочерей, это живая боль памяти. Надежды эти казались поэтическим образом, мечтой, а не предвидением. Прошло тридцать пять лет, и оказалось, что Ольга Берггольц права.

Только поэзия обладает таким даром пророчества. В пустых, вымороженных, темных квартирах после мертвого стука метронома звучал негромкий, чуть запинающийся женский голос, который ждали все ленинградцы. Сквозь голодные видения к людям прорывались сострадание и любовь. Они исходили от женщины, которая так же мучилась, голодала, все понимая, все чувствуя. И вот спустя целую жизнь мы приходим к этим людям и просим рассказать нам о блокаде. Не вообще о блокаде, о ней много написано, а о своей жизни в блокаду.

Первое, что они отвечали:. Про других, про отдельные эпизоды — как работала фабрика или как рыли окопы и ставили противотанковые надолбы — пожалуйста. Но только не про свою жизнь. А мы просили именно про это, про себя, про свои переживания. В конце концов они соглашались.

За исключением, может, двух или трех человек. Может быть, некоторые рассказывали не все. Иногда они щадили нас. Иногда они боялись за себя. Погружаться в прошлое было мучительно. Рассказывая, плакали, умолкали, не в силах справиться с собою.

После этих рассказов некоторые долго не могли успокоиться… В последующие дни многие звонили нам, приходили, писали, вспомнив что-то еще и еще или же, наоборот, ужасаясь тому, что прорвалось, прося стереть запись.

Мы настаивали с жестокостью, которая нам самим была тягостна и даже стыдна. Мы просили, ссылаясь на историю, на новые поколения, которым надо знать все как было. Втайне нас мучили сомнения — стоит ли? Для чего снова спустя десятилетия вытаскивать из забвения немыслимые муки и унизительные страдания человеческие? Разве это кому-нибудь поможет? Рассказав нам и про голод, про госпиталь, где она работала, и про эвакуацию, Галина Евгеньевна Экман-Криман закончила так: Оглядываясь сегодня назад, люди не верят себе, тому, что они могли.

Это был особый взлет человеческих способностей: Об этой поре не хочется вспоминать, но когда вспоминаешь, начинаешь думать, что все же это была пора, когда каждый мог свершить, проявить благородство, раскрыть щедрость своей души, ее смелость, любовь и веру. У каждого оказывался свой рассказ. У каждого было свое. Повторения были неизбежны, но все равно в каждом рассказе была своя, ни на что не похожая история. Мы слушали, записывали, и не раз нам казалось: Насыщение материалом не проходило.

Мы так и не дошли до того ожидаемого края, когда дальнейшие рассказы уже ничего существенного не могут добавить к тому, что мы знаем. Может, этот край где-то впереди, еще через тридцать, пятьдесят рассказов, а может, его вообще нет и такого насыщения не существует.

Когда мы 5 апреля года делали свою первую запись, приехав к Марии Гурьяновне Степанчук ул. Но женщина настойчиво и как-то испуганно уходила от этого… И мы не решились настаивать. Потом оказалось, что именно этим причинили человеку еще большее страдание. Сложное это чувство — блокадная память!

Рассказ повествует о маленькой продавщице спичек, которая замерзает в канун Нового года , предпочитая не возвращаться домой из страха перед жестоким отцом. По мотивам знаменитого рассказа Жан Ренуар в году снял немую короткометражку , а студия Диснея в году создала короткометражный анимационный фильм действие которого перенесено в дореволюционную Россию.

Уильямсон и года Ю. Материал из Википедии — свободной энциклопедии. Девочка со спичками значения. И как рассказал ее старший брат, Игорь Востриков - у сестренки это уже было второе высшее образование. Она ни разу не показала в сетях ни одной фотографии какого-либо парня: Разместила лишь таинственные строчки из стихотворения Ф.

Это многое говорит о ее глубоком характере. С затаенным трепетом красавица ожидала свое будущее. В Инстаграмм много фотографий с тремя ее племянниками: Аней 7 лет , Артемом 5 лет и Ромой 2 года.

Судя по комментариям к фото, племяшек Алена очень любила. До последнего мама ребятишек, Елена, вместе с их тетей, Аленой Сабадаш, старались хоть что-то предпринять, звонили, кому могли. Они так и ушли все вместе, впятером. Для двухлетнего малыша Ромы Вострикова это был первый в его маленькой жизни поход в кинотеатр. Елена Вострикова только что, 20 марта отметила свое тридцатилетие.

Судя по ее аккаунту, где Елена коллекционировала самые разнообразные рецепты блюд, советы по воспитанию детишек и женской красоте - она была очень заботливой женой и трепетной мамой. Их жизнь была настоящим счастьем многодетной, красивой, дружной и успешной семьи. Они и на отдых ездили вместе: Последнюю песню, которую Алена разместила у себя на страничке в соцсети, сегодня невозможно слушать без слез.

Там есть пророческие строки:. И будет путь домой. И на крылечке - мать. Яна была мамой двоих дочерей. Старшей, Алине, сейчас 24 года, а младшей, Ульяне, было всего 6. Яна очень любила своих девочек и много с ними путешествовала. Они семьей ходили в лес собирать грибы, ездили в зоопарк, на море. На ее страничке в "Одноклассниках" фотографии из самых разных уголков земли — от Индийского океана до пустыни Сахара. Яна вела очень активную и насыщенную жизнь, в которой не забывала про любимую семью.

Она была необыкновенно красивой — как и ее дочери. Егор не дожил до своего дня рождения чуть больше недели. Мальчик страстно увлекался машинами и, как и многие мальчишки его возраста, очень любил играть в компьютерные игры.

Ксюша была сводной сестрой другой погибшей девочки — Майи Ерохиной. Девочки были очень дружны — на страничке у Ксюши много совместных фотографий. Она очень ценила своих друзей. Она очень любила своего папу, каталась с ним на коньках, а 11 января на своей страничке ВКонтакте похвасталась папиным подарком — синтезатором.

Спасибо" — поблагодарила его девочка. Ксюша любила путешествовать — она постоянно публиковала фотографии из разных городов, с морского побережья. Жалела только об одном — "Жизнь одна и все на свете не смогу всё увидеть. У маленькой Лизы было необычное для девочки увлечение — футбол, к которому ее пристрастил любимый брат, Володя.

На своей страничке ВКонтакте Лиза с гордостью делилась его фотографиями. Также у девочки осталась младшая сестричка. У них много совместных фотографий, на которых Лиза гуляет с малышкой и берет ее на ручки. Еще Лиза несколько лет занималась в музыкальной школе. Она играла на фортепиано и пела в хоре, что ей очень нравилось. Все, кто знал семью Сыпко, рассказывают, что Лиза была очень послушной, а бабушки и дедушки в ней души не чаяли. Наталья Устинова и ее маленькая дочка Ульяна приходились родственниками погибшим брату с сестрой из Томска — Артему и Арине Барановым и их бабушке.

Наталья была тетей детишек. Наталья любила осень — на ее страничке в соцсети много фотографий осеннего леса. Ее дети — старший сын Арсений и младшая дочка Ульяна — играют на них в опавших листьях, и они такие счастливые… Пожар 25 марта оставил летнего Арсения без мамы и маленькой сестрички.

В тот день у семьи Натальи было много хлопот по хозяйству, а она с дочкой Ульяной, племянниками Артемом и Ариной и их бабушкой пошла в кино в "Зимнюю вишню". Никто из них не выжил. Письма близких ЯНАО, с. Конечно приходилось подальше прятать вопросы, которые у меня возникали: Героиня понравилась, пару новеньких словечек узнала.

Могу с уверенностью сказать что этот в лучшей половине книг. Начало действительно слегка скучновато, я даже заставляла себя сидеть и читать. Но с того момента как главные герои встретились началось все самое интересное. Понравилось как автор описывает детали интерьера, тонкости светского общения. В общем довольно познавательно.

При своих шестнадцати и романтичной натуре, взахлеб читаю ее романы вместо подготовки к экзаменам. И то, что герои "кочуют" из романа в роман, даже нравится. Создается впечатление, что ты одна из них, в курсе событий, уже знаешь некоторых людей. Очень люблю читать, а от Джудит Макнот вообще оторваться не могу. Хочется новых и новых историй! Одна из моих любимых. Роман очень захватывающий, читать легко.

Кто не читал откройте книгу, не пожелеете! Вот только, никого не удивляет, что все героиню называют Шерри, задолго до того как она сама это вспомнила?! Очень понравилось в целом.

И главное без всяких идиоток героинь. Легла спать только когда прочла: Неужели мужчины такие чёрствые? Она психически больной человек. Хоть и сказка зато красивая По крайней мере не было скучно У нее каждая книга интересна и захватывающая. На мой взгляд книга скучная. У этого автора есть вещи и поинтереснее. Но, как говорится, на вкус и цвет Книга очень интересная и захватывающая - не оторваться. Очень люблю её книги. Читаются на одном дыхании.

Героиня тоже умничка не тупит как Уитни и Дженифер Ну а Уэстморленды вообще все душки Правда после таких героев Как-то тяжело воспринимаются реальные парни, начинаешь героиням как-то немножко завидовать, что ли Но мне показалось, что все уж слишком предсказуемо, наивно что ли С момента потери памяти о дальнейших событиях можно догадаться.

Хотя может в этом и прелесть подобного жанра. Я впервые читала книгу Макнот и, по правде говоря, не впечатлило Это мое сугубо личное мнение. Советую прочитать "Гордость и Предубеждение" Джейн Остен. Что не удивительно, для такого автора. На мой взгляд, книга удачная и интригующая. Очень понравилось, что увидела персонажей, которые присутствовали в других книгах Макнот. Особенно когда на душе "печалька" Подскажите мне ПЖ КОгда-то читала про русского князя которому по ошибке привели вместо девушки поведения украли аристократку Он увез ее с собой в Россию Потом она ему родила А он оказался еще и английским аристократом Хочу еще раз прочитать..

Прочитаешь и начинаешь верить в волшебство. И вообще книги этой писательницы мне очень нравятся Очень адекватные герои ну Стивен в некоторых местах, конечно, подкачал, но видимо у них это по мужской линии генетически заложено - психовать так , безумно красивая история! Обожаю когда Джудит во многих книгах использует разных героев!

математика в твоих руках. 1-4 класс. начальная школа е. м. кац, а. б. калинина, а. м. тилипман. All Rights Reserved