Босиком по мостовой читать книгу

У нас вы можете скачать книгу босиком по мостовой читать книгу в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге с довольно кислым видом появилась тощая женщина. Нет уж, большое спасибо! Я просто мисс Персиммон и горжусь этим! Она, по-видимому, очень обиделась, и ребята невольно подумали, что мистер Паррик, видно, довольно-таки странный человек, если мисс Персиммон так рада, что она не миссис Паррик. Ещё чего не хватало! Мэри Поппинс открыла дверь и подтолкнула ребят вперёд.

Они оказались в большой, светлой комнате, где ярко пылал камин и стоял огромный стол, накрытый к чаю: Говоря это, она глядела на потолок. Джейн и Майкл тоже взглянули вверх и, к своему великому удивлению, увидели круглого, толстого лысого человечка, который висел в воздухе, ни за что не держась.

Вернее, он как будто бы сидел на воздухе, положив ногу на ногу. Он только что выпустил из рук газету, которую, видимо, читал, когда гости вошли. И действительно, ребята так разинули рты от изумления, что мистеру Паррику, будь он чуть-чуть поменьше, угрожала бы опасность быть проглоченным. Я — человек очень весёлый и люблю посмеяться. Вы просто не поверите, сколько вещей на свете кажутся мне смешными. Я могу смеяться от чего и над чем угодно!

И тут мистер Паррик заколыхался в воздухе, от души расхохотавшись при мысли от собственной смешливости. Так на чём я остановился? Так вот, самое смешное то… хорошо, хорошо, Мэри, я постараюсь не смеяться… что, когда мой день рождения приходится на пятницу, я бываю в таком приподнятом настроении, что взлетаю.

В буквальном смысле слова! Не только засмеяться — мне достаточно просто улыбнуться. Подумаю о чём-нибудь смешном — и взлетаю, как воздушный шар. И, пока не подумаю о чём-нибудь очень, очень грустном, никак не могу опуститься!

При мысли об этом мистер Паррик опять захихикал, но, заметив выражение лица Мэри Поппинс, он подавил смех и продолжал:. С вами этого, наверно, никогда не случалось? Кажется, только у меня такая привычка. И надо же было, чтобы вы с Мэри пришли ко мне в гости именно в такой день!

Пятница и день рождения! О господи, господи, не смешите меня, умоляю вас!.. Он так раскачивался и подпрыгивал в воздухе, что ежеминутно рисковал потерять очки. И у него был такой смешной вид, когда он кувыркался, словно воздушный шар в человеческом облике, хватаясь то за потолок, то за газовый рожок, что Джейн с Майклом, хотя они очень старались соблюсти приличие, просто ничего не могли с собой поделать. Напрасно ребята изо всех сил сжимали губы, чтобы не выпустить смех наружу.

Это ничуть не помогало. И наконец они покатились по полу, стоная и визжа от смеха. Джейн не успела ответить, как с ней произошла очень странная вещь. Она вдруг почувствовала, что от смеха она становится всё легче и легче, словно её накачивают воздухом.

Это было и странно, и приятно. И её всё больше разбирал смех. И вдруг — гоп! Онемев от изумления, Майкл глядел, как она пролетает над ним… Вот она взлетела ещё выше и, слегка стукнувшись о потолок головой, оказалась возле дяди Альберта. Последние слова относились к Майклу, который тем временем тоже взлетел и понёсся по воздуху, заливаясь смехом.

Он ловко миновал фарфоровые статуэтки на каминной полке и с размаху приземлился на правое колено дяди Альберта. Ты решил подняться ко мне, раз уж я не могу спуститься, так? Я сижу, а моя гостья стоит. Такая милая барышня — стоит! Увы, я не могу предложить вам стул, но надеюсь, вы, как и я, найдёте, что на воздухе очень удобно сидеть. Джейн попробовала — и оказалось, что у неё это прекрасно получается. Она села, сняла шапочку, положила её рядом с собой — и шляпка повисла в воздухе без всякой опоры!

А что же ты? Ну, не хмурься, дорогая. Я вижу, ты не одобряешь… м-м-м-м… всё это. Но честное слово, милая, я никак не мог предполагать, что смешинки так заразительны. Я так рад, что ты пришла! Тем более, в вашем возрасте, дядя! С этими словами, к великому удивлению Майкла и Джейн, она вытянула руки по бокам и, не засмеявшись — даже без тени улыбки на лице! И вдруг на его лице появилось испуганное выражение.

Я только сейчас понял: Что же нам делать?! Мы тут, а он там! Это страшная трагедия, страшнейшая! Но, господи, до чего же это смешно! Джейн и Майкл, хотя им вовсе не улыбалась перспектива остаться без торта и печенья, тоже не могли не рассмеяться: Подумать о чём-нибудь печальном, грустном.

И тогда мы сможем спуститься. Ну — раз, два, три! Что-нибудь очень-очень грустное, пожалуйста! Майкл думал про школу — думал о том, что ведь и ему когда-нибудь придётся туда пойти. Но даже и это его сегодня нисколько не пугало, а, наоборот, веселило. Она не могла не улыбнуться, представив себя взрослой, в длинном платье и с сумочкой. Но зато её зонтик остался совершенно цел!

И, сам того не замечая, он уже трясся от смеха. Он фыркал и задыхался, вспоминая зонтик тётушки Эмили. И, кажется, моим юным друзьям тоже не удастся упасть духом. Мэри, может быть, ты что-нибудь сделаешь? Мы все очень хотим чаю! До сего дня Джейн и Майкл не узнали, что и как сделала Мэри Поппинс. Но в одном они совершенно уверены: И тут стол взмыл в воздух, пролетел через всю комнату и, сделав изящный поворот, встал так, что мистер Паррик оказался на председательском месте! Ну, может быть, теперь ты займёшь место хозяйки и будешь разливать чай, Мэри?

А гости пусть сядут поближе ко мне! Мистер Паррик, извините, я всегда знала, что вы немного странный! Но я всегда закрывала на это глаза, раз вы аккуратно платили за квартиру. Это так неприлично, и для джентльмена в вашем возрасте, я никогда, никогда…. Нет, сэр, я не стану болтаться в воздухе, как воздушный шар на верёвочке! Я не могу идти, я… я… Помогите, помогите! Увы, ноги мисс Персиммон, совершенно против её воли, оторвались от пола, и она заковыляла по воздуху, переваливаясь с боку на бок, словно очень тоненький бочонок, с трудом балансируя своим подносом.

Когда наконец она прибыла к столу и поставила на него кувшин с кипятком, бедняжка чуть не плакала. И мисс Персиммон повернулась и, пошатываясь, побрела по воздуху вниз, не переставая бормотать:.

Едва коснувшись пола, она, ломая руки, опрометью кинулась бежать из комнаты и даже ни разу не оглянулась. Мистер Паррик смотрел на Мэри Поппинс странным взглядом: Бедняжка этого не переживёт! Но господи, до чего же потешный был у неё вид, когда она ковыляла по воздуху!

И все трое — старый джентльмен, а с ним Джейн и Майкл — снова покатились со смеху. Они хватались за бока и задыхались от хохота при мысли о том, как потешно выглядела мисс Персиммон.

И в ту же секунду Джейн, и Майкл, и мистер Паррик внезапно спустились с небес на землю. Проще говоря, они шлёпнулись на пол — все трое. Джейн и Майкл вздохнули, глядя, как Мэри Поппинс медленно спускается по воздуху с пальто и шляпой Джейн в руках.

Я никогда ещё так не веселился, а вы? Ему было очень странно и грустно стоять опять на земле и не чувствовать внутри себя Волшебной Смешинки. Они ехали домой в автобусе. Мэри Поппинс сидела посредине, ребята по бокам, оба очень тихие и задумчивые — они вспоминали этот чудесный день. Майкл спросил сонным голосом:. Будь любезен, объясни, что ты хочешь этим сказать? Что это тебе пришло в голову! Мне просто стыдно за тебя!

Видели, как он кувыркался? Да будет тебе известно, что мой дядя — серьёзный, честный, порядочный человек, труженик, и будь любезен говорить о нём с уважением! И перестань жевать автобусный билет! Они уже усвоили, что, какие бы ни творились кругом чудеса, с Мэри Поппинс лучше не спорить. Мэри Поппинс сидела между ними надувшись и молчала; и вдруг — ведь ребята очень устали — они подвинулись к ней поближе, прижались к ней и задремали, продолжая недоумевать.

Но, прежде чем мы пойдём дальше, надо обязательно рассказать тебе, что это был за дом — соседний дом. Это был очень большой дом, самый-самый большой во всём Вишнёвом переулке. Даже Адмирал Бум не мог скрыть, что он завидует мисс Ларк, хотя в его собственном доме — ты помнишь? И всё-таки соседи то и дело слышали, как он, проходя мимо дома мисс Ларк, ворчит:. А завидовал Адмирал Бум тому, что в доме у мисс Ларк было два входа. Один парадный — для друзей и родственников мисс Ларк, а второй чёрный — для молочника, мясника и булочника.

Однажды булочник по ошибке вошёл через парадную дверь, и мисс Ларк так рассердилась, что сказала, что больше никогда в жизни не будет есть булочек! В конце концов ей, правда, пришлось простить булочника, потому что только он один во всей округе умел печь булочки с хрустящей корочкой. И всё-таки она с тех пор недолюбливала его, и, приходя с булками, он натягивал шляпу на самые глаза, чтобы мисс Ларк могла подумать, что это не он, а кто-нибудь другой.

Но этого никогда не случалось…. Джейн и Майкл всегда знали, когда мисс Ларк находится в саду или идёт по переулку, потому что она носила столько ожерелий и серёг, что вся звенела и гремела, как полковой оркестр. Ни Джейн, ни Майкл так никогда и не могли до конца понять, о чём мисс Ларк спрашивает: День-деньской ребята, где бы они ни находились, слышали, как мисс Ларк кричит очень громким голосом что-нибудь вроде:.

Посторонний человек, конечно, решил бы, что Эдуард — это мальчик. Между прочим, Джейн была уверена, что мисс Ларк и считает Эдуарда маленьким мальчиком.

Но Эдуард — это был не мальчик. Это был пёсик — маленький, шелковистый, пушистый пёсик, из тех, которых вполне можно принять за меховую муфту, пока они не начинают лаять. Но, конечно, когда они залают, тут уж не ошибёшься и поймёшь, что это собачка. Никогда в жизни ни одна муфта не поднимала такого шума!

Так вот, этот Эдуард вёл такую роскошную жизнь, что вы могли подумать, будто он — Шах Персидский инкогнито. Он спал на шёлковой подушке в комнате мисс Ларк; он два раза в неделю ездил на машине к парикмахеру — мыться шампунем; к обеду, завтраку и ужину ему подавали сливки, а иногда — устриц; и у него было четыре пальто, в полоску и в клеточку, и все разных цветов! Словом, в будни у него было полным-полно таких вещей, которые у простых смертных бывают только в день рождения; а когда у Эдуарда был день рождения, на его праздничный пирог ставили по две свечи за каждый прожитый им год вместо одной, как делают обычно.

Результат всего этого был тот, что Эдуарда терпеть не могли во всей округе. Все соседи покатывались со смеху, когда Эдуард в своём шикарном пальто проезжал мимо них на заднем сиденье машины мисс Ларк, направляясь к парикмахеру, укрытый меховой попонкой. А в тот день, когда мисс Ларк купила ему две пары кожаных ботиночек, чтобы он мог гулять по парку в сырую погоду, весь переулок высыпал к ограде — посмотреть на Эдуарда и похихикать в кулачок. И Мэри Поппинс была права.

Эдуард вовсе не был ничтожеством, как вы очень скоро увидите. Не нужно думать, что он не уважал мисс Ларк. Он даже по-своему любил её. Но не было никакого сомнения в том, что жизнь, которую вёл Эдуард, надоела ему хуже горькой редьки.

Он с радостью отдал бы половину своего состояния — если бы оно у него было — за честный кусок простого сырого мяса вместо куриной грудки или омлета со спаржей, которыми его обычно потчевали. Потому что в глубине своей собачьей души Эдуард мечтал стать дворняжкой — обыкновенной дворняжкой. Когда он проходил мимо своей родословной висевшей на почётном месте в гостиной мисс Ларк , его бросало в дрожь. Сколько раз он мечтал о том, чтобы у него не было ни отца, ни дедушки, ни прадедушки и мисс Ларк не могла поднимать из-за них столько шуму!

Недаром он и дружил только с одними дворняжками. Едва ему удавалось вырваться, он мчался к калитке и сидел там, поджидая какую-нибудь дворнягу, с которой он мог бы потолковать о жизни — о нормальной собачьей жизни. Но как только мисс Ларк замечала это, она непременно поднимала крик:.

Увы, Эдуарду приходилось идти домой, потому что иначе мисс Ларк не постеснялась бы понести его домой и тем самым опозорить навеки. И несчастный пёсик краснел и мчался опрометью по лестнице, чтобы друзья не слышали, как она называет его Золотком, Радостью, Сахарочком.

Самый закадычный друг Эдуарда был не просто дворнягой — он был Притчей во Языцех. Он был наполовину эрделем, наполовину легавой, причём обе половины были худшие. Где бы на улице ни происходила драка, он непременно оказывался в самой гуще; он постоянно имел неприятности с почтальоном и полисменом; и больше всего на свете он любил рыться в помойках и сточных канавах.

Словом, это была действительно Притча во Языцех всего переулка, и многие вслух выражали свою радость, что он — не их собака…. Но Эдуард любил его и постоянно с нетерпением ждал встречи со своим другом. По большей части им, правда, удавалось лишь на ходу обнюхаться в парке, но иногда, если им везло что бывало очень-очень редко , они вели длинные беседы через забор.

Тогда-то Эдуард узнавал от своего друга все городские новости и сплетни, причём грубый смех дворняги явно говорил о том, что она не очень стесняется…. И тут вдруг приятную беседу прерывал визгливый голос мисс Ларк, звавшей Эдуарда из окна; гость, показав ей язык, подмигивал Эдуарду и неторопливо удалялся, повиливая своей задней частью, с видом полнейшего презрения.

Эдуарду, конечно, никогда не разрешалось выходить за ворота одному: Представьте же себе удивление Джейн и Майкла, когда они увидели, что Эдуард мчится мимо них по парку, один-одинёшенек, прижав уши и подняв хвост, словно он напал на след тигра. Мэри Поппинс рывком приподняла коляску — чтобы Эдуард не налетел на неё и не опрокинул вместе с Близнецами. А Джейн и Майкл радостно завопили. Ах ты нехороший мальчик!

Он обычно дома в это время. И Эдуард, кивнув головой, понёсся галопом дальше. От удивления глаза у Джейн и Майкла были круглые, как блюдечки. Слышно было только, как Джон и Барбара ворковали в коляске.

Пожалуйста, Мэри Поппинс, скажите нам, что Эдуард вам говорил, пожалуйста! Он знает — мистер Всезнайка! Она круто развернула коляску и покатила её домой, сжав губы ещё крепче, словно заперла рот на замок. И всю дорогу она не проронила ни слова. Но он, конечно, ужасно хотел знать. И случилось так, что и он, и Джейн, и все остальные всё узнали ещё до чая. Они были уже напротив своего дома и собирались перейти улицу, как вдруг они услышали громкие крики в соседнем доме и увидели удивительную картину.

Обе горничные мисс Ларк носились как безумные по саду, то заглядывая под кусты, то на верхушки деревьев, как будто они разыскивали потерянное сокровище. Там же был и Робертсон Эй из Дома Номер Семнадцать, с деловым видом разметавший гравий на дорожке сада мисс Ларк, словно он надеялся найти пропажу под камушком.

Сама мисс Ларк бегала по саду, ломая руки и крича:. О боже, он пропал! Мой дорогой мальчик пропал! Надо послать за полицией!

Я поеду к премьер-министру! Ей было всё-таки очень жалко мисс Ларк. Но утешение принёс — и очень быстро — не кто иной, как Майкл.

Как раз подходя к своей калитке, он оглянулся и вдруг что-то увидел в конце переулка. Посмотрите, вон там — на углу возле дома Адмирала Бума! Наконец она поняла, куда он показывает, и впилась туда глазами. И там действительно был Эдуард. Он шёл не спеша, с невозмутимым видом, словно ему всё трын-трава, а рядом с ним семенил огромный пёс, казавшийся наполовину эрделем, наполовину легавой причём обе половины были, как ты помнишь, худшие ….

Мэри Поппинс и ребята приостановились у калитки; мисс Ларк и обе её горничные перевесились через забор; Робертсон Эй, отдыхая от трудов праведных, опёрся на щётку, и все в молчании созерцали возвращение Эдуарда. А Эдуард и его друг важно шествовали по направлению к дому, небрежно повиливая хвостами и насторожив уши, и по выражению глаз Эдуарда вы могли понять: Но пёс вместо ответа просто-напросто уселся на тротуар, почесал правой ногой левое ухо и зевнул. Как ты мог так уйти — совершенно один и без пальто!

Я тобой очень недовольна! Конечно, он сейчас же пойдёт домой! Неужели я впущу эту безобразную дворнягу в свой сад! Пусть эта… эта дворняжка останется у нас.

Но с одним условием — она будет спать в угольном погребе. Его друг тоже должен спать на шёлковой подушке в вашей комнате, как и он. Пусть будет так, как ты хочешь. Он будет спать в моей комнате, хорошо! Но моя жизнь теперь навсегда разбита, навсегда! Больше я ничего не скажу! Пусть всё, что я думаю, останется у меня в груди. А это… м-м-м… животное я буду звать Шариком, или Бобиком, или…. Этого ещё не хватало! Это его последнее слово!

С этими словами она повернулась и величественно зашагала в дом, по дороге глотая слёзы и шмыгая носом. И обе собаки бок о бок не спеша проследовали по садовой дорожке, подняв хвосты, как флаги, и вошли в дом следом за мисс Ларк. У Джейн болело ухо. Она лежала в постели, и голова у неё была повязана цветным платком Мэри Поппинс. И ему почти захотелось, чтобы у него тоже заболело ухо. И вот Майкл сел на подоконник и стал рассказывать Джейн обо всём, что происходило в переулке.

Иногда это было совсем неинтересно, а иногда — чрезвычайно интересно. Подходит, подходит… Нос у него сегодня красный-красный. Ой, на нём цилиндр! Вот он проходит мимо нашего дома.

Но, наверно, говорит… Вторая горничная мисс Ларк вышла в сад. А в нашем саду Робертсон Эй подметает листья и смотрит на неё через забор. А теперь он сел отдохнуть. Он сказал, доктор велел ему работать как можно меньше. А папа сказал, если Робертсон Эй послушается доктора, он его уволит… Ой, как трещит и стреляет! По нашему переулку идёт корова! Майкл говорит, у нас в переулке — корова! Идёт тихо-тихо, заглядывает во все ворота и всё осматривает. Как будто что-то потеряла и ищет!

Я знаю эту корову. Она была большой приятельницей моей матери, и я буду вам очень обязана, если вы будете разговаривать с ней вежливо. Мэри Поппинс смотрела куда-то вдаль. Глаза её видели что-то, чего никто не мог рассмотреть. Джейн и Майкл затаили дыхание и ждали.

Она сделала паузу, словно вспоминая события, случившиеся много-много веков назад. Потом продолжала, мечтательно глядя невидящими глазами прямо перед собой. И была она очень важной и богатой коровой, рассказывала моя мать.

Она жила на самом лучшем лугу во всей округе — на большом лугу, который весь зарос лютиками размером с блюдечко и одуванчиками, стоявшими ровными рядами, как солдаты. И, когда она съедала голову одного солдатика, на его месте сразу вырастал другой, в зелёном военном мундире и в жёлтом кивере.

Она жила там всегда — она сама часто говорила моей матери, что не может даже припомнить тех времён, когда бы она не жила на этом лугу. Зелёные ограды да небо — это и был её мир, и она ничего не знала о том, что лежит за его пределами.

Белое было для неё белым, чёрное — чёрным, без всяких тонкостей и оттенков. Одуванчики бывают сладкие или кислые, середины нет, говаривала она. И она была всегда очень занята.

По утрам она давала уроки своей дочери, Рыжей Тёлке, и после обеда она обучала дочурку хорошим манерам, и мычанию, и вообще всему, что полагается знать приличному, воспитанному телёнку. А потом они вместе ужинали, и Рыжая Корова учила Рыжую Тёлку, как отличать хорошую травинку от плохой; а когда дочка укладывалась спать, она стояла на лугу и жевала жвачку, и в голове у неё текли важные, спокойные мысли….

Каждый день походил на другой. Одна Рыжая Тёлка вырастала и уходила, и её сменяла другая. И вполне понятно, что Рыжая Корова воображала, что жизнь её всегда будет неизменной, всегда одна и та же. Да она и не хотела никаких перемен, потому что была твёрдо уверена, что лучшей жизни, чем у неё, быть не может. Случилось это ночью — тихой ночью, когда звёзды сами были похожи на одуванчики в небесах, а луна среди них казалась большой маргариткой.

В эту самую ночь — Рыжая Тёлка давно уже спала — Корова вдруг вскочила и пустилась в пляс. Она танцевала с увлечением; танцевала просто замечательно, строго выдерживая такт, хотя никакой музыки не было. То она танцевала польку, то шотландскую джигу, то переходила на какой-то новый танец, который тут же сама выдумывала из головы. А в промежутках между танцами она делала реверансы, и кланялась, и приседала перед одуванчиками.

Я всегда считала, что танцевать неприлично, но выходит, это не так — ведь я сама танцую, а я всегда была образцовой Коровой! Она танцевала и танцевала в своё удовольствие, но в конце концов устала и решила, что танцевать хватит — пора бы поспать.

Однако, к её крайнему изумлению, оказалось, что она не может перестать танцевать. Она попыталась улечься рядом с Рыжей Тёлкой, но собственные ноги её не послушались! Они продолжали танцевать, выделывать всевозможные па и выписывать кренделя и вензеля, и, понятно, ей пришлось танцевать вместе с ними!

И она понеслась в бешеном вальсе…. Наступило утро, настал день, а она всё ещё танцевала — носилась по лугу то кругами, то вдоль, то поперёк, а по пятам за ней бегала Рыжая Тёлка и жалобно мычала.

Когда же пришёл новый вечер и Корова всё ещё не могла остановиться, она очень огорчилась. А к концу недели она совсем расстроилась. Всю дорогу она протанцевала, и лишь изредка ей удавалось перехватить травинку-другую, и все, кто видел её, таращили глаза от удивления. Но больше всех удивлялась она сама…. Наконец Корова пришла во дворец и, танцуя, поднялась по широкой лестнице к самому королевскому трону.

А на троне сидел Король. Он был очень занят — он сочинял новые законы. Его секретарь записывал их большим гусиным пером в маленький красный блокнотик. Кругом стояли придворные и фрейлины; все они были разодеты в пух и прах и говорили все сразу. Но что вам тут нужно?

И живо, потому что в десять я должен быть у цирюльника, а он не будет ждать! А мне необходимо подстричься. И, ради всего святого, перестаньте скакать и вертеться!

Корова изо всех сил постаралась выполнить королевский приказ. Все кости и мускулы заходили у неё ходуном. Она всё равно продолжала танцевать у самого подножия трона. Я танцую вот уже седьмой день. И почти ничего не ем — листок-другой чертополоха, и всё. Вот я и пришла попросить у вашего величества совета — как мне быть? Словно… словно внутри у меня взад-вперёд бегают смешинки. Он подпер голову руками и уставился на Корову, погрузившись в размышления. Вдруг он вскочил и закричал:. От волнения он уронил свой скипетр.

И какие вы все идиоты! И казалось, чем больше на неё смотрели, тем ярче она разгоралась. И сделал знак главному придворному, который, изящно поклонившись Рыжей Корове, потащил звезду. Но звезда не поддавалась. За старшего придворного ухватился другой, за другого — третий, и так далее, и так далее; образовалась длинная-предлинная цепь, словно все придворные собирались тянуть репку.

Они стали тянуть изо всех сил. Тянули так, что лица у всех стали красные, как малина. Они тянули до тех пор, пока у них уже не стало сил тянуть, и тогда они все повалились друг на друга. Посмотрите, что говорится о коровах со звёздами на рогах в Энциклопедии! Секретарь стал на колени и залез под трон.

Потом он вынырнул оттуда с огромной зелёной книгой, которая всегда находилась там на тот случай, если Король пожелает о чём-нибудь осведомиться. Король потёр подбородок — это помогало ему думать. Потом он сердито вздохнул и поглядел на Корову. Он очень торопился к цирюльнику. Вы хотите танцевать вечно? Вы хотите вечно голодать?

Хотите вечно не спать? Рыжая Корова подумала о сочных, свежих, сладких одуванчиках. О том, как приятно лежать на мягкой луговой траве. О своих усталых ногах. И она сказала себе: А к тому же никто, кроме Короля, и не узнает! Она была того же мнения. Она подумала ещё минутку и наконец решилась. Прыгать, да ещё выше Луны! Но — я попытаюсь! Он сообразил, что, пожалуй, всё же поспеет к цирюльнику вовремя. Он достал большой золотой свисток из жилетного кармана и слегка подул в него, чтобы убедиться, что он не засорился.

Рыжая Корова набрала воздуху — и прыгнула. Вот это был прыжок! Земля сразу оказалась далеко-далеко внизу, фигуры Короля и придворных становились всё меньше и меньше и наконец совсем исчезли.

А Корова взлетала в небо всё выше и выше; звёзды проносились мимо неё, словно большие золотые тарелки, и вот её ослепил яркий свет, и она почувствовала, что её коснулись холодные лунные лучи. Корова зажмурилась, пролетая над луной, и, миновав полосу слепящего сияния, она наклонила голову к земле и ощутила, что звезда соскользнула с её рога. С громом и звоном покатилась звезда по небу.

А когда она исчезла во тьме, Корове показалось, что до неё донеслись чудесные звучные аккорды удивительной небесной музыки…. И в следующий миг Рыжая Корова снова опустилась на землю.

К своему большому удивлению, она обнаружила, что находится не в королевском саду, а на своём родном лугу! Ноги её ступали важно и уверенно, как и полагается ногам всякой уважающей себя коровы. Степенной, неспешной походкой она прошла по лугу навстречу Рыжей Тёлке, по дороге обезглавливая своих золотоволосых солдатиков. Корова поцеловала её и стала пастись. Впервые за неделю она могла поесть вдоволь. И, чтобы утолить голод, ей пришлось съесть несколько полков.

Так она зажила по-прежнему. И сначала её это радовало. Она была счастлива, что может вовремя, без всяких танцев, позавтракать; может полежать на траве, пережёвывая жвачку; может спокойно спать ночью, вместо того чтобы до рассвета выписывать кренделя и делать реверансы. Но вскоре она начала тревожиться. Да, конечно, луг, и одуванчики, и Рыжая Тёлка — всё это было очень хорошо, но она чувствовала, что ей чего-то не хватает.

Чего — сперва она и сама не знала. Но в конце концов она поняла: Да, как это ни странно, она, видно, привыкла танцевать и ощущать во всём теле счастливую лёгкость и бегающие смешинки. Она стала раздражительной, она потеряла аппетит, и порой она без всякой причины ревела. И вот однажды она пошла к моей матери, рассказала ей всю эту историю и попросила у неё совета. И миллионы звёзд падают каждую ночь! Но, конечно, нельзя ожидать, что они будут падать в одно и то же место, на один луг!

Пускай наказаны судьбой,- Не век скрипеть телеге, Не так нам долго жить с тобой, Но честь живет вовеки И, как хмельной, держась за тын, Прошел он мимо клети. И вот теперь он был один, Один на белом свете. Один, не принятый в семье, Что отреклась от сына, Один на всей большой земле, Что двадцать лет носила.

И от того, как шла тропа, В задворках пропадая, Как под ногой его трава Сгибалась молодая; И от того, как свеж и чист Сиял весь мир окольный, И трепетал неполный лист - Весенний,- было больно. И, посмотрев вокруг, вокруг Глазами не своими, Кравцов Иван,- назвал он вслух Свое как будто имя. И прислонился головой К стволу березы белой. Дошел до самого конца, Худая песня спета. Ни в дом родимого отца Тебе дороги нету, Ни к сердцу матери родной, Поникшей под ударом.

И кары нет тебе иной, Помимо смертной кары. Иди, беги, спеши туда, Откуда шел без чести, И не прощенья, а суда Себе проси на месте. И на глазах друзей-бойцов, К тебе презренья полных, Тот приговор, Иван Кравцов, Ты выслушай безмолвно. Как честь, прими тот приговор.

И стой, и будь, как воин, Хотя б в тот миг, как залп в упор Покончит счет с тобою. А может быть, еще тот суд Свой приговор отложит, И вновь ружье тебе дадут, Доверят вновь. Большое лето фронтовое Текло по сторонам шоссе Густой, дремучею травою, Уставшей думать о косе. И у шлагбаумов контрольных Курились мирные дымки, На грядках силу брал свекольник, Солдатской слушаясь руки Но каждый холмик придорожный И лес, недвижный в стороне, Безлюдьем, скрытностью тревожной Напоминали о войне И тишина была до срока.

А грянул срок — и началось! И по шоссе пошли потоком На запад тысячи колес. Пошли — и это означало, Что впереди, на фронте, вновь Земля уже дрожмя дрожала И пылью присыпала кровь В страду вступило третье лето, И та смертельная страда, Своим огнем обняв полсвета, Грозилась вырваться сюда. Грозилась прянуть вглубь России, Заполонив ее поля И силой встать навстречу силе Спешили небо и земля.

Кустами, лесом, как попало, К дороге, ходок и тяжел, Пошел греметь металл стоялый, Огнем огонь давить пошел. Бензина, масел жаркий запах Повеял густо в глушь полей. Войска, войска пошли на запад, На дальний говор батарей И тот, кто два горячих лета У фронтовых видал дорог, Он новым, нынешним приметам Душой порадоваться мог.

Не тот был строй калужских, брянских, Сибирских воинов. Не тот Грузовиков заокеанских И русских танков добрый ход. Не тот в пути порядок чинный, И даже выправка не та У часового, что картинно Войска приветствовал с поста.

И фронта вестница живая, Вмещая год в короткий час, Не тот дорога фронтовая Сегодня в тыл несла рассказ. Оттуда, с рубежей атаки, Где солнце застил смертный дым, Куда порой боец не всякий До места доползал живым; Откуда пыль и гарь на каске Провез парнишка впереди, Что руку в толстой перевязке Держал, как ляльку, на груди.

Оттуда лица были строже, Но день иной и год иной, И возглас: Они прошли неровной, сборной, Какой-то встрепанной толпой, Прошли с поспешностью покорной, Кто как, шагая вразнобой.

Гуртом сбиваясь к середине, Они оттуда шли, с войны. Колени, локти были в глине И лица грязные бледны. И было все обыкновенно На той дороге фронтовой, И охранял колонну пленных Немногочисленный конвой. А кто-то воду пил из фляги И отдувался, молодец. А кто-то ждал, когда бумаги Проверит девушка-боец. А там танкист в открытом люке Стоял, могучее дитя, И вытирал тряпицей руки, Зубами белыми блестя.

А кто-то, стоя на подножке Грузовика, что воду брал, Насчет того, как от бомбежки Он уцелел, для смеху врал И третье лето фронтовое Текло по сторонам шоссе Глухою, пыльною травою, Забывшей думать о косе.

В пилотке мальчик босоногий В пилотке мальчик босоногий С худым заплечным узелком Привал устроил на дороге, Чтоб закусить сухим пайком. Горбушка хлеба, две картошки - Всему суровый вес и счет. И, как большой, с ладони крошки С великой бережностью - в рот. Стремглав попутные машины Проносят пыльные борта. И на лице, в глазах, похоже,- Досады давнишняя тень. Любой и каждый все про то же, И как им спрашивать не лень.

В лицо тебе серьезно глядя, Еще он медлит рот открыть. В поле, ручьями изрытом В поле, ручьями изрытом, И на чужой стороне Тем же родным, незабытым Пахнет земля по весне.

Полой водой и нежданно - Самой простой, полевой Травкою той безымянной, Что и у нас под Москвой. И, доверяясь примете, Можно подумать, что нет Ни этих немцев на свете, Ни расстояний, ни лет. Москва, "Молодая Гвардия", I Два только года — или двести Жестоких нищих лет прошло, Но то, что есть на этом месте,— Ни город это, ни село. Пустырь угрюмый и безводный, Где у развалин ветер злой В глаза швыряется холодной Кирпичной пылью и золой; Где в бывшем центре иль в предместье Одна в ночи немолчна песнь: Гремит, бубнит, скребет по жести Войной оборванная жесть.

И на проспекте иль проселке, Что меж руин пролег, кривой, Ручные беженцев двуколки Гремят по древней мостовой. Дымок из форточки подвала, Тропа к колодцу в Чертов ров Жизнь с начала — С огня, с воды, с охапки дров.

II Какой-то немец в этом доме Сушил над печкою носки, Трубу железную в проломе Стены устроив мастерски. Уютом дельным жизнь-времянку Он оснастил, как только мог: Где гвоздь, где ящик, где жестянку Служить заставив некий срок. И в разоренном доме этом Определившись на постой, Он жил в тепле, и спал раздетым, И мылся летнею водой Пускай не он сгубил мой город, Другой, что вместе убежал,— Мне жалко воздуха, которым Он год иль месяц здесь дышал. Мне жаль тепла, угла и крова, Дневного света жаль в дому, Всего, что, может быть, здорово Иль было радостно ему.

Мне каждой жаль тропы и стежки, Где проходил он по земле, Заката, что при нем в окошке Играл вот так же на стекле. Мне жалко запаха лесного Дровец, наколотых в снегу, Всего, чего я вспомнить снова, Не вспомнив немца, не могу. Всего, что сердцу с детства свято, Что сердцу грезилось светло И что отныне, без возврата, Утратой на сердце легло.

В тот день, когда окончилась война В тот день, когда окончилась война И все стволы палили в счет салюта, В тот час на торжестве была одна Особая для наших душ минута. В конце пути, в далекой стороне, Под гром пальбы прощались мы впервые Со всеми, что погибли на войне, Как с мертвыми прощаются живые.

До той поры в душевной глубине Мы не прощались так бесповоротно. Мы были с ними как бы наравне, И разделял нас только лист учетный. Мы с ними шли дорогою войны В едином братстве воинском до срока, Суровой славой их озарены, От их судьбы всегда неподалеку. И только здесь, в особый этот миг, Исполненный величья и печали, Мы отделялись навсегда от них: Нас эти залпы с ними разлучали. Внушала нам стволов ревущих сталь, Что нам уже не числиться в потерях.

И, кроясь дымкой, он уходит вдаль, Заполненный товарищами берег. И, чуя там сквозь толщу дней и лет, Как нас уносят этих залпов волны, Они рукой махнуть не смеют вслед, Не смеют слова вымолвить. Вот так, судьбой своею смущены, Прощались мы на празднике с друзьями. И с теми, что в последний день войны Еще в строю стояли вместе с нами; И с теми, что ее великий путь Пройти смогли едва наполовину; И с теми, чьи могилы где-нибудь Еще у Волги обтекали глиной; И с теми, что под самою Москвой В снегах глубоких заняли постели, В ее предместьях на передовой Зимою сорок первого; и с теми, Что, умирая, даже не могли Рассчитывать на святость их покоя Последнего, под холмиком земли, Насыпанном нечуждою рукою.

Со всеми - пусть не равен их удел,- Кто перед смертью вышел в генералы, А кто в сержанты выйти не успел - Такой был срок ему отпущен малый. Со всеми, отошедшими от нас, Причастными одной великой сени Знамен, склоненных, как велит приказ,- Со всеми, до единого со всеми. И смолкнул гул пальбы, И время шло.

И с той поры над ними Березы, вербы, клены и дубы В который раз листву свою сменили. Но вновь и вновь появится листва, И наши дети вырастут и внуки, А гром пальбы в любые торжества Напомнит нам о той большой разлуке. И не за тем, что уговор храним, Что память полагается такая, И не за тем, нет, не за тем одним, Что ветры войн шумят не утихая. И нам уроки мужества даны В бессмертье тех, что стали горсткой пыли.

Нет, даже если б жертвы той войны Последними на этом свете были,- Смогли б ли мы, оставив их вдали, Прожить без них в своем отдельном счастье, Глазами их не видеть их земли И слухом их не слышать мир отчасти?

И, жизнь пройдя по выпавшей тропе, В конце концов у смертного порога, В себе самих не угадать себе Их одобренья или их упрека! Что ж, мы трава? Что ж, и они трава? Не избыть нам связи обоюдной. Не мертвых власть, а власть того родства, Что даже смерти стало неподсудно. К вам, павшие в той битве мировой За наше счастье на земле суровой, К вам, наравне с живыми, голос свой Я обращаю в каждой песне новой.

Вам не услышать их и не прочесть. Строка в строку они лежат немыми. Но вы - мои, вы были с нами здесь, Вы слышали меня и знали имя. В безгласный край, в глухой покой земли, Откуда нет пришедших из разведки, Вы часть меня с собою унесли С листка армейской маленькой газетки.

Я ваш, друзья,- и я у вас в долгу, Как у живых,- я так же вам обязан. И если я, по слабости, солгу, Вступлю в тот след, который мне заказан, Скажу слова, что нету веры в них, То, не успев их выдать повсеместно, Еще не зная отклика живых,- Я ваш укор услышу бессловесный. Суда живых - не меньше павших суд. И пусть в душе до дней моих скончанья Живет, гремит торжественный салют Победы и великого прощанья.

На войне, в пыли походной, В летний зной и в холода, Лучше нет простой, природной Из колодца, из пруда, Из трубы водопроводной, Из копытного следа, Из реки, какой угодной, Из ручья, из-подо льда,- Лучше нет воды холодной, Лишь вода была б - вода.

На войне, в быту суровом, В трудной жизни боевой, На снегу, под хвойным кровом, На стоянке полевой,- Лучше нет простой, здоровой, Доброй пищи фронтовой. Важно только, чтобы повар Был бы повар - парень свой; Чтобы числился недаром, Чтоб подчас не спал ночей,- Лишь была б она с наваром Да была бы с пылу, с жару - Подобрей, погорячей; Чтоб идти в любую драку, Силу чувствуя в плечах, Бодрость чувствуя. Однако Дело тут не только в щах. Жить без пищи можно сутки, Можно больше, но порой На войне одной минутки Не прожить без прибаутки, Шутки самой немудрой.

А всего иного пуще Не прожить наверняка - Без чего? Без правды сущей, Правды, прямо в душу бьющей, Да была б она погуще, Как бы ни была горька.

Словом, книга про бойца Без начала, без конца. Почему так - без начала? Потому, что сроку мало Начинать ее сначала. Почему же без конца? С первых дней годины горькой, В тяжкий час земли родной Не шутя, Василий Теркин, Подружились мы с тобой, Я забыть того не вправе, Чем твоей обязан славе, Чем и где помог ты мне.

Делу время, час забаве, Дорог Теркин на войне. Как же вдруг тебя покину? Старой дружбы верен счет. Словом, книгу с середины И начнем. Теркин на том свете. Во-вторых, Кашу в норме прочной.

Нет, старик он был старик Чуткий - это точно. Слышь, подкинь еще одну Ложечку такую, Я вторую, брат, войну На веку воюю. Ложку лишнюю кладет, Молвит несердито: Я как раз Не бывал во флоте. Мне бы лучше, вроде вас, Поваром в пехоте. И уже, пригревшись, спал Крепко полк усталый.

В первом взводе сон пропал, Вопреки уставу. Привалясь к стволу сосны, Не щадя махорки, На войне насчет войны Вел беседу Теркин. Я не первые ботинки Без починки здесь ношу. Вот вы прибыли на место, Ружья в руки - и воюй. А кому из вас известно, Что такое сабантуй? Или что там - сабантуй? Вот под первою бомбежкой Полежишь с охоты в лежку, Жив остался - не горюй: Это - малый сабантуй.

Отдышись, покушай плотно, Закури и в ус не дуй. Хуже, брат, как минометный Вдруг начнется сабантуй. Тот проймет тебя поглубже,- Землю-матушку целуй. Но имей в виду, голубчик, Это - средний сабантуй. Сабантуй - тебе наука, Враг лютует - сам лютуй.

Но совсем иная штука Это - главный сабантуй. Парень смолкнул на минуту, Чтоб прочистить мундштучок, Словно исподволь кому-то Подмигнул: Прут немецких тыща танков Рассуди - какой расчет? Скажи по чести, Не пугай, как старых баб. Что там триста, двести - Повстречай один хотя б Не беги в кусты да в хлеб. Танк - он с виду грозен очень, А на деле глух и слеп. Лежишь в канаве, А на сердце маята: Вдруг как сослепу задавит,- Ведь не видит ни черта.

Что не знаешь - не толкуй. Сабантуй - одно лишь слово - Сабантуй!.. Но сабантуй Может в голову ударить, Или попросту, в башку. Вот у нас один был парень Дайте, что ли, табачку. Балагуру смотрят в рот, Слово ловят жадно. Хорошо, когда кто врет Весело и складно. В стороне лесной, глухой, При лихой погоде, Хорошо, как есть такой Парень на походе. И несмело у него Просят: Ночь глуха, земля сыра.

Тяжела, мокра шинель, Дождь работал добрый. Крыша - небо, хата - ель, Корни жмут под ребра. Но не видно, чтобы он Удручен был этим, Чтобы сон ему не в сон Где-нибудь на свете.

Вот он полы подтянул, Укрывая спину, Чью-то тещу помянул, Печку и перину. И приник к земле сырой, Одолен истомой, И лежит он, мой герой, Спит себе, как дома. Спит - хоть голоден, хоть сыт, Хоть один, хоть в куче. Спать за прежний недосып, Спать в запас научен. И едва ль герою снится Всякой ночью тяжкий сон: Как от западной границы Отступал к востоку он; Как прошел он, Вася Теркин, Из запаса рядовой, В просоленной гимнастерке Сотни верст земли родной.

До чего земля большая, Величайшая земля. И была б она чужая, Чья-нибудь, а то - своя. Спит герой, храпит - и точка. Принимает все, как есть. Ну, своя - так это ж точно. Ну, война - так я же здесь. Спит, забыв о трудном лете. Сон, забота, не бунтуй. Может, завтра на рассвете Будет новый сабантуй. Спят бойцы, как сон застал, Под сосною вп о кат.

Часовые на постах Мокнут одиноко. Только что-то вспомнит вдруг, Вспомнит, усмехнется. И как будто сон пропал, Смех прогнал зевоту. Просто парень сам собой Он обыкновенный. Впрочем, парень хоть куда. Парень в этом роде В каждой роте есть всегда, Да и в каждом взводе. И чтоб знали, чем силен, Скажем откровенно: Красотою наделен Не был он отменной. Не высок, не то чтоб мал, Но герой - героем. На Карельском воевал - За рекой Сестрою. И не знаем почему,- Спрашивать не стали,- Почему тогда ему Не дали медали.

С этой темы повернем, Скажем для порядка: Может, в списке наградном Вышла опечатка. Не гляди, что на груди, А гляди, что впереди! В строй с июня, в бой с июля, Снова Теркин на войне. Был в бою задет осколком, Зажило - и столько толку. Трижды был я окружен, Трижды - вот он! И хоть было беспокойно - Оставался невредим Под огнем косым, трехслойным, Под навесным и прямым. И не раз в пути привычном, У дорог, в пыли колонн, Был рассеян я частично, А частично истреблен Но, однако, Жив вояка, К кухне - с места, с места - в бой.

Курит, ест и пьет со смаком На позиции любой. Как ни трудно, как ни худо - Не сдавай, вперед гляди, Это присказка покуда, Сказка будет впереди. Как с немецкой, с той зарецкой Стороны, как говорят, Вслед за властью за советской, Вслед за фронтом шел наш брат. Шел наш брат, худой, голодный, Потерявший связь и часть, Шел поротно и повзводно, И компанией свободной, И один, как перст, подчас.

Полем шел, лесною кромкой, Избегая лишних глаз, Подходил к селу в потемках, И служил ему котомкой Боевой противогаз. Шел он, серый, бородатый, И, цепляясь за порог, Заходил в любую хату, Словно чем-то виноватый Перед ней. А что он мог!

И по горькой той привычке, Как в пути велела честь, Он просил сперва водички, А потом просил поесть. Тетка - где ж она откажет? Хоть какой, а все ж ты свой. Ничего тебе не скажет, Только всхлипнет над тобой, Только молвит, провожая: То была печаль большая, Как брели мы на восток. Шли худые, шли босые В неизвестные края.

Что там, где она, Россия, По какой рубеж своя! Я дорогою постылой Пробирался не один. Человек нас десять было, Был у нас и командир. Мужчина дельный, Местность эту знал вокруг. Я ж, как более идейный, Был там как бы политрук. Шли бойцы за нами следом, Покидая пленный край. Я одну политбеседу Повторял: Не зарвемся, так прорвемся, Будем живы - не помрем. Срок придет, назад вернемся, Что отдали - все вернем. Самого б меня спросили, Ровно столько знал и я, Что там, где она, Россия, По какой рубеж своя?

Командир шагал угрюмо, Тоже, исподволь смотрю, Что-то он все думал, думал Он в ответ и молвит вдруг: Как ты мыслишь, политрук? Вижу, парень прячет взгляд, Сам поник, усы обвисли. Ну, а чем он виноват, Что деревня по дороге, Что душа заныла в нем? Тут какой бы ни был строгий, А сказал бы ты: Впереди идет далеко, Оторвался - не поспеть. А пришли туда мы поздно, И задами, коноплей, Осторожный и серьезный, Вел он всех к себе домой. Вот как было с нашим братом, Что попал домой с войны: Заходи в родную хату, Пробираясь вдоль стены.

Знай вперед, что толку мало От родимого угла, Что война и тут ступала, Впереди тебя прошла, Что тебе своей побывкой Не порадовать жену: Забежал, поспал урывком, Догоняй опять войну Вот хозяин сел, разулся, Руку правую - на стол, Будто с мельницы вернулся, С поля к ужину пришел.

Будто так, а все иначе Жена хлопочет, В горький, грустный праздник свой, Как ни мало этой ночи, А и та - не ей одной. Расторопными руками Жарит, варит поскорей, Полотенца с петухами Достает, как для гостей. Напоила, накормила, Уложила на покой, Да с такой заботой милой, С доброй ласкою такой, Словно мы иной порою Завернули в этот дом, Словно были мы герои, И не малые притом.

Сам хозяин, старший воин, Что сидел среди гостей, Вряд ли был когда доволен Так хозяйкою своей. Вряд ли всей она ухваткой Хоть когда-нибудь была, Как при этой встрече краткой, Так родна и так мила. И болел он, парень честный, Понимал, отец семьи, На кого в плену безвестном Покидал жену с детьми Кончив сборы, разговоры, Улеглись бойцы в дому. Но не скоро Подошла она к нему.

Тихо звякала посудой, Что-то шила при огне. А хозяин ждет оттуда, Из угла. Все товарищи уснули, А меня не гнет ко сну. Дай-ка лучше в карауле На крылечке прикорну.

Взял шинель, да, по присловью, Смастерил себе постель, Что под низ, и в изголовье, И наверх,- и все - шинель. Эх, суконная, казенная, Военная шинель,- У костра в лесу прожженная, Отменная шинель.

Знаменитая, пробитая В бою огнем врага Да своей рукой зашитая,- Кому не дорога! Упадешь ли, как подкошенный, Пораненный наш брат, На шинели той поношенной Снесут тебя в санбат. А убьют - так тело мертвое Твое с другими в ряд Той шинелкою потертою Укроют - спи, солдат! Спи, солдат, при жизни краткой Ни в дороге, ни в дому Не пришлось поспать порядком Ни с женой, ни одному На крыльцо хозяин вышел, Той мне ночи не забыть.

Вот не спится человеку, Словно дома - на войне. Зашагал на дровосеку, Рубит хворост при луне. Знать, жену жалеет, любит, Да не знает, чем помочь. На рассвете Покидает дом боец. А под свет проснулись дети, Поглядят - пришел отец, Поглядят - бойцы чужие, Ружья разные, ремни. И ребята, как большие, Словно поняли они. И подумать было тут: Может, нынче в эту хату Немцы с ружьями войдут И доныне плач тот детский В ранний час лихого дня С той немецкой, с той зарецкой Стороны зовет меня. Я б мечтал не ради славы Перед утром боевым, Я б желал на берег правый, Бой пройдя, вступить живым.

И скажу я без утайки, Приведись мне там идти, Я хотел бы к той хозяйке Постучаться по пути. Попросить воды напиться - Не затем, чтоб сесть за стол, А затем, чтоб поклониться Доброй женщине простой. Про хозяина ли спросит,- "Полагаю - жив, здоров". Взять топор, шинелку сбросить, Нарубить хозяйке дров. Потому - хозяин-барин Ничего нам не сказал? Может, нынче землю парит, За которую стоял Впрочем, что там думать, братцы. Надо немца бить спешить. Вот и все, что Теркин вкратце Вам имеет доложить.

Берег левый, берег правый, Снег шершавый, кромка льда Кому память, кому слава, Кому темная вода,- Ни приметы, ни следа. Ночью, первым из колонны, Обломав у края лед, Погрузился на понтоны Первый взвод. Погрузился, оттолкнулся И пошел. Приготовился, пригнулся Третий следом за вторым.

Как плоты, пошли понтоны, Громыхнул один, другой Басовым, железным тоном, Точно крыша под ногой. И плывут бойцы куда-то, Притаив штыки в тени. И совсем свой ребята Сразу - будто не они, Сразу будто не похожи На своих, на тех ребят: Как-то все дружней и строже, Как-то все тебе дороже И родней, чем час назад. Поглядеть - и впрямь - ребята! Как, по правде, желторот, Холостой ли он, женатый, Этот стриженый народ.

Но уже идут ребята, На войне живут бойцы, Как когда-нибудь в двадцатом Их товарищи - отцы. Тем путем идут суровым, Что и двести лет назад Проходил с ружьем кремневым Русский труженик-солдат. Мимо их висков вихрастых, Возле их мальчишьих глаз Смерть в бою свистела часто И минет ли в этот раз? Налегли, гребут, потея, Управляются с шестом. А вода ревет правее - Под подорванным мостом. Вот уже на середине Их относит и кружит А вода ревет в теснине, Жухлый лед в куски крошит, Меж погнутых балок фермы Бьется в пене и в пыли А уж первый взвод, наверно, Достает шестом земли.

Позади шумит протока, И кругом - чужая ночь. И уже он так далеко, Что ни крикнуть, ни помочь. И чернеет там зубчатый, За холодною чертой, Неподступный, непочатый Лес над черною водой. Берег правый, как стена Этой ночи след кровавый В море вынесла волна. И столбом поставил воду Вдруг снаряд. Понтоны - в ряд. Густо было там народу - Наших стриженых ребят И увиделось впервые, Не забудется оно: Люди теплые, живые Шли на дно, на дно, на дно Под огнем неразбериха - Где свои, где кто, где связь?

Только вскоре стало тихо,- Переправа сорвалась. И покамест неизвестно, Кто там робкий, кто герой, Кто там парень расчудесный, А наверно, был такой. Но вцепился в берег правый, Там остался первый взвод. И о нем молчат ребята В боевом родном кругу, Словно чем-то виноваты, Кто на левом берегу. Не видать конца ночлегу. За ночь грудою взялась Пополам со льдом и снегом Перемешанная грязь.

И усталая с похода, Что б там ни было,- жива, Дремлет, скорчившись, пехота, Сунув руки в рукава. Дремлет, скорчившись, пехота, И в лесу, в ночи глухой Сапогами пахнет, п о том, Мерзлой хвоей и махрой.

Чутко дышит берег этот Вместе с теми, что на том Под обрывом ждут рассвета, Греют землю животом,- Ждут рассвета, ждут подмоги, Духом падать не хотят. Ночь проходит, нет дороги Ни вперед и ни назад А быть может, там с полночи Порошит снежок им в очи, И уже давно Он не тает в их глазницах И пыльцой лежит на лицах - Мертвым все равно.

Стужи, холода не слышат, Смерть за смертью не страшна, Хоть еще паек им пишет Первой роты старшина. Старшина паек им пишет, А по почте полевой Не быстрей идут, не тише Письма старые домой, Что еще ребята сами На привале при огне Где-нибудь в лесу писали Друг у друга на спине Свое сказали И уже навек правы.

И тверда, как камень, груда, Где застыли их следы Может - так, а может - чудо? Хоть бы знак какой оттуда, И беда б за полбеды. Долги ночи, жестки зори В ноябре - к зиме седой. Два бойца сидят в дозоре Над холодною водой.

То ли снится, то ли мнится, Показалось что невесть, То ли иней на ресницах, То ли вправду что-то есть? Видят - маленькая точка Показалась вдалеке: То ли чурка, то ли бочка Проплывает по реке? И сказал один боец: Оба здорово продрогли, Как бы ни было,- впервой. Подошел сержант с биноклем. Август Раш Кинофильм режиссёра Кирстен Шеридан, вышедший на экраны в году. В основе кинокартины лежит история мальчика из детского дома, который мечтает отыскать своих родителей.

Мальчик по имени Эван Тэйлор Фредди Хаймор растёт изгоем в детском доме для мальчиков, веря в то, что его родители живы. Он может слышать музыку повсюду: Он верит, что может слышать музыку своих родителей. Эван считает, что был желанным ребёнком для своих родителей, что однажды они придут и заберут его.

Загадочная история Бенджамина Баттона В г. Дэйзи лежит при смерти в госпитале Нового Орлеана. Её дочь достает из стоящей неподалеку сумки потрепанный старый дневник. Мать просит прочесть книгу вслух. История из дневника переносит нас в год. Затем, несмотря на протестующие крики служанок, берёт запеленутого младенца в руки и выбегает на улицу.

Баттон кладет в пеленку малыша 18 долларов и оставляет его на пороге дома. В Бенджамин учится ходить. Так продолжается история человека, непохожего на остальных.

Спеши любить Лэндон Картер Шейн Уэст — кумир своей школы. Он независим, красив и жесток к изгоям. И, разумеется, Лэндон не замечает невзрачную Джейми Салливан Мэнди Мур , дочь священника, которая поет в церковном хоре, прилежно учится и посещает драмкружок. Однажды по вине Картера и его друзей происходит несчастный случай: Лэндон, вытащив Клэя из воды и немного замешкавшись, тоже убегает. После погони и аварии его ловят полицейские.

Директор не выгоняет юношу из школы, но назначает ряд условий: Жестокие игры Себастьян Вальмонт и его сводная сестра Кэтрин Мертей — представители золотой молодёжи Нью-Йорка, предоставленные сами себе.

Себастьян — удачливый разбиватель сердец. Развлекается он тем, что соблазняет девушек и бросает их, описывая свои похождения в личном дневнике. Кэтрин развлекает себя разнообразными интрижками. Обоих объединяет цинизм и амбициозность. Себастьян находит себе очередную жертву — девушку Аннетт Хэнгроув, дочь директора колледжа, в котором учатся молодые люди.

Ситуация осложняется тем, что Аннетт, как она призналась в интервью молодёжному журналу, собирается хранить девственность до свадьбы. Кэтрин предлагает Себастьяну пари: С помощью общего знакомого Себастьян входит в доверие к Аннетт и начинает её соблазнять. Господин Никто Главный герой, называющий себя Немо Никто — летний старик, последний смертный человек на Земле. Дни, оставшиеся до его кончины, стали объектом реалити-шоу и транслируются для бессмертного населения планеты.

Вокруг — вечно молодые клоны. Сам Немо утверждает, что ничего не помнит о своем прошлом, но психиатр и тайком пробравшийся в палату к господину Никто журналист вытягивают из него подробности его жизни, все больше и больше запутывая себя и зрителя. Весь фильм представляет собой хаотические обрывки воспоминаний господина Никто, из которых складывается несколько взаимоисключающих историй его жизни. Непонятно, какие из воспоминаний реальны, а какие — просто возможное развитие жизни Немо, которое так и не произошло….

Дом у озера Главная героиня Кейт Форстер Сандра Буллок — молодая одинокая женщина, которая зимой года, после расставания со своим молодым человеком Дилан Уолш , решает оставить арендуемый на озере дом со стеклянными стенами и переехать в Чикаго, поближе к новой работе. В качестве приветствия следующему арендатору она оставляет в почтовом ящике письмо, в котором извиняется за отпечатки собачьих лап на мостике к дому и пыльную коробку на чердаке.

Обнаруживает это письмо Алекс Уайлер Киану Ривз , столь же одинокий архитектор; Алекс не понимает, о чём пишет незнакомка, ведь нет ни отпечатков лап на мосту, ни старого хлама на чердаке. Откуда ни возьмись появляется потрёпанный пёс, который тут же пачкает свои лапы в чёрной краске, которой Алекс красил перила моста, и следит на деревянных досках. Алекс оставляет письмо в том же почтовом ящике, и вскоре герои выясняют, что они разделены двумя годами времени, хотя и находятся в одном и том же месте.

математика в твоих руках. 1-4 класс. начальная школа е. м. кац, а. б. калинина, а. м. тилипман. All Rights Reserved